Интервью с Мирославом КУЛТЫШЕВЫМ
23 марта 2009 года
Беседовала Марина Аршинова

М.А. — Мирослав, расскажите немного о себе. В какой семье Вы родились?

М.К. – Семья немузыкальная. Мама и бабушка, отца своего я не знаю. Мама отдала свою жизнь моему «взращиванию», занималась только мной. Она прошла со мной все стадии учебы и я не побоюсь сказать, что она очень хорошо разбирается в музыке. Но на моих концертах она никогда не сидит в зале, это такой психологический нюанс, хоть я и прошу ее об этом. Мама очень много сделала для меня в отношении духовного развития : она водила меня в театры, на концерты, в музеи. Сейчас мама работает в гардеробе Мариинского театра, где много лет работала бабушка, и все детство я провел на галерке этого театра. Сейчас, правда, почти не хожу туда. Очень трудно стало выкраивать время.

М.А. — Как получилось, что Вы стали заниматься музыкой?

М.К. – Как часто бывает, меня отдали в музыкальную школу и на танцы. С пяти с половиной лет я стал играть на рояле, занимался в Городской музыкальной школе на Садовой в классе Зоры Менделеевны Цукер.

М.А. — Вы помните свои первые уроки с ней?

М.К. – Я помню только, что сразу попал под ее огромное обаяние. Мы как-то очень похожи по-человечески. У нас схожее отношение к жизни, вообще много общего.

М.А. — Может, это она Вас так воспитала?

М.К. – Наверное, но без изначальной близости, сходства наших индивидуальностей этого не получилось бы. Я занимался у Зоры Менделеевны 13 лет , с 1991 года, сначала в Городской школе, затем — в школе-десятилетке при Консерватории.

М.А. — Вы были послушным учеником?

М.К. – Да. Иногда мне кажется даже, что чересчур. Для меня крайне важно всегда было мнение педагога. Для меня педагог — это опытный человек, который, прежде всего, меня отрезвляет, смотрит со стороны, дает советы. Как можно его не слушать? После окончании школы у меня был очень сложный момент. Нужно было решать — что делать дальше. Многие в этом возрасте уезжают из страны учиться за рубеж. Зора Менделеевна одно время была склонна посоветовать мне именно это. Но я человек в бытовом смысле совершенно не самостоятельный, это даже мягко сказано, не самостоятельной до каких-то смешных и нелепых вещей. Я очень боялся оторваться от дома, боялся, что один жить не смогу. Поэтому я и остался в Петербурге и с третьего курса консерватории стал заниматься у профессора Сандлера, которому очень многим обязан.

М.А. — Наверное, Вы сэкономили массу времени и сил, оставшись дома.

М.К. – Да, но когда-то нужно столкнуться с жизнью.

М.А. — Жизнь прекрасна!

М.К. – Нет, она очень, очень печальна.

М.А. — Наверное, самым важным этапом Вашей карьеры стал конкурс Чайковского и Ваша победа?

М.К. – Да, но это было мучение, и подготовка, и игра на конкурсе дались мне невероятно тяжело. Я ненавижу конкурсы, старался всегда обходить их стороной. В детстве я играл на конкурсах, но между теми, детскими выступлениями и конкурсом Чайковского был значительный перерыв. Наверное, человеку, менее обласканному успехом, чем я на тот период, играть было бы в чем-то легче. К тому же, отношение в Москве к музыкантам из Санкт-Петербурга всегда было довольно сдержанным.

М.А. — Но последний конкурс дал удивительный в этом отношении результат, если учесть кроме Вашей второй премии еще и третью премию Александра Лубянцева, и победу Олеси Петровой в конкурсе вокалистов.

М.К. – Я считаю, наш город это заслужил. Это очень важно было также и для нашей консерватории.

М.А. — Вы верили, что победите?

М.К. – На самом деле, да, верил. (Понимаю, сколь много эмоций вызовет эта фраза). Была вера в победу в сочетании с дикими нервами. Как говорит мой любимый Валерий Афанасьев, если бы не было веры, оставалось бы закрыть лицо руками и плакать, ожидая, когда повалишься, обессиленный, на кровать. После конкурса в прошлом сезоне у меня было 6 концертов в Москве, три сольных и три с оркестром, что очень, конечно, любопытно.

М.А. — Как принимает Вас московская публика?

М.К. – Трудно сказать... Принимают в целом, Слава Богу, хорошо. Я вообще немыслимо как-то чувствую настрой зала, остро реагирую, когда слушают не так внимательно. В Москве играть в чем-то тяжелее, чем в Питере. Все концерты, конечно, равноответственные, будь то Музикферайн или Кострома, но есть места, где особенно волнуешься. Для меня это Москва и Петербург. Сразу после конкурса у меня было большое турне по Японии и Корее, много концертов было и в летне-осенний период, на европейских фестивалях. Я играл в фестивале Дениса Мацуева «Крещендо». Часто играть это, конечно, в плюс, но только не каждый день.

М.А. — Вы комфортно чувствуете себя в концертных поездках?

М.К. – Во-первых, это была моя мечта, играть на сцене, я к этому стремился, иначе зачем было затевать этот конкурсный стресс? Конечно, поездки это перелеты, ранние вставания, смена часовых поясов, но сцена это то, ради чего стоит жить. Предложения о концертах возникают как правило спонтанно, звонят мне напрямую и договариваются. В родном городе я был известен и до конкурса, концерты здесь идут у меня уже на регулярной основе. По России мои концерты организует Дом музыки под руководством С.П. Ролдугина. Есть один человек из оргкомитета конкурса Чайковского, который делает мне концерты за рубежом.

М.А. — Под чьим влиянием формировался Ваш вкус?

М.К. – В детстве на меня в большей степени повлияли пианисты романтического толка: Софроницкий, Нейгауз, Рубинштейн, Горовиц. Теперь для меня более значимы те, кто играют сегодня, в первую очередь, Григорий Соколов и Валерий Афанасьев. Плетнев, конечно. Безумно интересен Погорелич. Люблю Раду Лупу, Перайю. У меня нет ни малейшего скепсиса в отношении пианистов XXI века. Исполнительство быстро устаревает, приходит время, и музыка воспринимается уже по-другому.

М.А. — Какой у вас характер?

М.К. – Я много об этом думаю. Я более чем «человек настроения», с огромными его перепадами. Влияние жизненных реалий на меня идет скорее внутрь, что по-своему лучше.

М.А. — У Вас есть друзья?

М.К. – Конечно. Не все они, к сожалению, живут в Питере и в России. Так складывалось, что большинство из тех, с кем я общался, были старше меня или даже значительно старше. В школе-десятилетке я больше даже общался с некоторыми учителями. Не формально, конечно.

М.А. — Поделитесь, пожалуйста, своими мыслями в отношении исполняемой на концерте программы.

М.К. – Программа очень любимая. Как и все, что я играю. Когда меня спрашивают о любимом произведении, отвечаю: то, что играю сейчас. Но именно эта программа, интеллектуальная, философская, требует от публики (если мы вообще можем что-то от нее требовать) большой концентрации внимания. Первое отделение — франко-бельгийское. Это мое первое обращение к французам, не считая леворучного Концерта Равеля и Фантазии Дебюсси, но это несколько другой жанр. «Прелюдия, Хорал и Фуга» Франка сочетает в себе строгость барочной формы и свободу романтического высказывания. «Отражения» Равеля — ранняя его пьеса, здесь он плоть от плоти импрессионизма, слова излишни. «Вальс» Равеля — сочинение очень неоднозначное. Здесь нужно понимать, в какое время он создавался. Сам Равель говорил, что это «танец на вулкане», тревожные импульсы ожидания будущих катастроф, что витали в воздухе после первой мировой войны, пронизывают «Вальс». Здесь Равель нетрадиционно для себя экспрессивен. Восьмая соната Прокофьева. на мой взгляд, это главная его соната и главная фортепианная соната XX века. Это купол всего прокофьевского фортепианного творчества, произведение, не столь часто играемое. Вообще, при составлении программ я предпочитаю оперировать крупными блоками, масштабными построениями.

М.А. — Спасибо Вам, удачи, успехов и ни пуха, ни пера на концерте!

© При копировании текста интервью ссылка на сайт филармонии обязательна ®